Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫФОТОГАЛЕРЕЯПОИСК ПО БАЗЕДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

О. В. Михельсон (Иванова)

Воспоминания врача Тагиллага[*]

Родилась я в январе 1911 года в г. Одесса. Отец — преподаватель математики в школе. Волей судеб я оказалась в г. Баку и в 1927 году кончила школу и подала заявление в медицинский институт. В предвоенные годы я работала в Ленинградском научно-исследовательском психоневрологическом институте им. Бехтерева…

Грянула война. Я работаю в блокадном Ленинграде. Вскоре от голода умер отец, я осталась с мамой и семилетним сыном. Вдруг приходит письмо от мужа, он пишет, что его демобилизовали, он — в г. Ижевске, хорошо устроился и зовет меня к себе. После некоторого колебания мы втроем — я, мама и сын — двинулись в сторону Ижевска, но мужа там уже не застали. Его и еще группу таких же немцев вызвали в военкомат, посадили в «телячьи» вагоны и отправили в Татарию. Я решила ехать за ним, обратилась в военкомат, меня встретили очень любезно и дали литер на проезд к месту жительства мужа.

Снова в путь. Май 1942 г., станция Свияжск. Тут меня ожидали сюрпризы. Вскрылась река Свияга, и мне нужно было по этой реке добраться до места назначения — село Наратли Нурлатского района. Вскоре должно было отойти какое-то небольшое судно, баржа или баркас, что-то в этом роде. На этом судне уже жены ВОХР (охраны). Я по наивности хотела к ним присоединиться, но когда они поняли, что я не жена ВОХР, то мне стали кричать, что я «жена врага народа» и, как в собаку, стали в меня бросать чем-то твердым, вроде камней. Я все еще ничего не понимала. Почему я жена врага народа? Новая кличка. Опять наивность, я увидела, что этим женщинам в здании МВД дают талоны на хлеб. Мы были голодны, и я решила также туда обратиться. Вошла в просторную комнату — за столами сидело несколько мужчин в военной форме. Я обратилась с просьбой получить талон на хлеб так же, как жены ВОХР, но когда выяснилось, что я к ним не принадлежу, меня с оскорблениями и скандалом выгнали. Я ушла, подошла к маме и сыну, которые ждали меня на скамейке на берегу реки Свияги. Села и опустила голову, не зная, как быть дальше. Вскоре, как в сказке, к нам подходит молодой мужчина в штатском и говорит, что он был свидетелем возмутительной сцены, и дал мне хороший совет. Поговорить со шкипером, расплатиться с ним, лучше всего водкой, чтобы он пустил к себе в помещение, и в пути лучше не показывать носа. Я послушалась его совета. На счастье, у меня оказалась заветная бутылка водки, и мы в очень маленькой каморке шкипера благополучно прибыли к месту назначения. Не знаю ни фамилии, ни имени этого мужчины, но до сих пор ему благодарна. Значит, в одной и той же ситуации к человеку можно относиться по-разному. В дальнейшем мне не раз пришлось в этом убедиться.

Встреча с мужем. Обращение к председателю колхоза. Встретили очень приветливо, поселили на квартиру, вернее, в избу к двум старикам, и дали участок земли. Шло строительство дороги Казань — Ульяновск, которая должна была иметь стратегическое значение. На строительство этой дороги с разных мест нагнали сюда русских немцев и еще каких-то, тоже из репрессированных народов. Это большое село, разделенное небольшой речкой, с одной стороны располагалось русское Наратли, с другой стороны - татарское Наратли. Посередине села был мостик, все говорили на русском языке, общались между собой, ходили друг к другу в гости, к работающим там немцам отношение было дружелюбное, никакие национальные вопросы не возникали. Первое время муж жил с нами, но по мере продвижения строительства стал появляться реже. В соседнем селе был медпункт, была нужда в медицинских кадрах, но меня на работу не взяли, мотивируя тем, что я жена врага народа. Наконец заключили со мной договор, расплачиваясь трудоднями, как с колхозниками, я же обслуживала медицинской помощью ближайшее население. Там я познакомилась с Гейнрихсдорфом Г. Я., Вейцелем В. А. и другими немцами. Летом 1943 года большую группу немцев посадили опять в «телячьи» вагоны и направили в Тагил. Муж прислал мне вызов, и я с большими трудностями добралась до Тагила с мамой и уже с двумя детьми.

Октябрь 1943 года, снежный покров стелит все улицы. Работать я должна была в системе лагерей, т.к. вызов пришел из МВД. Муж жил в известном лагере на кирпичном заводе, а нас поселили в маленькую комнатушку в бараке на Красном Камне. Сейчас этих бараков уже нет. Стол, две кровати, два стула — вся наша мебель, и печка, туалет и колонка для воды на улице. И наконец мой первый рабочий день. Первый раз предо мной открылась дверь лагеря. Одна дверь, вторая, решетка, пропуск, вахтер. Лагерь был расположен на Красном Камне, в те годы смешанный, то есть там содержались мужчины и женщины. Вся территория лагеря обнесена высоким деревянным забором с колючей проволокой, внутри еще одна защитная полоса, на которую нельзя вступать ни заключенным, ни военнопленным. Административный корпус, спальные бараки и такой же барак - больница. Вокруг бараков относительно чисто прибрано. В бараках двухярусные нары. Меня сразу назначили заведующей неврологическим и психиатрическим отделениями. Было хирургическое, акушерское отделение, где находились дети до 2-х лет. Дом младенца возглавляла О. В. Негебауэр, жена русского немца, который, как и многие, обитал в спецлагере на кирпичном заводе. В акушерское отделение часто вызывали моего мужа - акушера - Зоммера В. Р. Работы хватало. Как я упоминала выше, в лагере находились мужчины и женщины, невольно образовывались пары, женщины беременели, рожали, некоторые приходили с воли уже беременными.

Тагиллаг входил в систему Тагилстроя. Называлась Тагилстрой-Тагиллаг. Это была строительная организация, которая использовала труд заключенных на строительстве промышленных и жилых объектов. А если к этому присоединить труд военнопленных немцев, то неудивительно, что Тагил за короткий срок военных и послевоенных лет превратился из деревянного города - в каменный. Вольнонаемных врачей было мало, работал ряд заключенных врачей со знаменитой статьей 58, пункт 10. Средний персонал был вольнонаемный, санитары были заключенные, причем с 58-й статьей брать не разрешали, а уголовники вели себя безобразно, нахально, работали плохо. Иногда на свой риск и страх удавалось удержать санитара с 58-й статьей. Это была завидная работа. «Завидная» - не то слово. Иной раз это была единственная возможность сохранить себе жизнь, потому что зеки с 58-й статьей погибали, как мухи. Оперуполномоченные (офицеры) зорко следили за зеками и одним глазом поглядывали за нами, вольнонаемными, особенно женами «врагов народа». Как будто это доставляло им какое-то удовольствие. Словом, работая в те военные годы в лагере, у меня все время было ощущение, что меня обволакивает что-то мягкое, невидимое, какой-то спрут…

Основная врачебная работа сводилась к определению степени дистрофии заключенных, к их пригодности к физической работе. Раздевали до гола и смотрели ягодицы и анус (задний проход), если последний зиял, а на ягодицах уже совсем не было мышечной прослойки, то таких оставляли в лагере, где они быстро погибали, остальные отправлялись на работу, в основном, на тяжелый труд строителя. Для врачей это также был тяжелый труд, т. к. за тобой следил невидимый «глаз», как бы ты не сделал поблажки кому не нужно, и тогда можешь уже не сомневаться, что кто-то другой будет смотреть твои ягодицы. Таким образом, наша работа сводилась к бесплодной борьбе с тремя «Д». Это — дистрофия, диспепсия, диарея (понос). Царство пеллагры, трех «Д». У Солженицына прочитала, что подобные лагеря были разбросаны по всей стране, особенно в восточных ее районах, как метастазы на теле больного. Он пишет о массовых расстрелах, я с этим не встречалась, да и зачем расстрел, когда люди и так умирали пачками. Может быть, в довоенные годы кормили лучше, и тогда была в этом необходимость?

В 1942 и 1943 годах начала прибывать новая партия заключенных из действующей армии. Статья у них была такая: «за восхваление немецкой техники». Например, если кто-то сказал, что немецкий танк лучше нашего, то этого было достаточно, чтобы заработать 58-ю статью с ее разнообразными пунктами. Самый страшный пункт 1 — измена Родине. В 1944 г., когда я еще жила в бараке на Лебяжке, то из окон нашей комнаты я наблюдала, как большая колонна заключенных мужчин под охраной солдат и собак утром рано отправлялась на работу и поздно вечером возвращалась обратно. Вначале это были рослые, крепкие мужчины, которые шли бодрым шагом, постепенно они становились какими-то маленькими, походка стала вялая. И так, уменьшаясь в размерах, они исчезли совсем. Как я узнала потом, это были раскулаченные прибалтийцы, в основном эстонцы.

Пришлось мне побывать и в лагере на севере нашей области. Примерно везде одно и то же, везде политические заключенные вымирали от истощения, разница в каких-либо деталях. Одно посещение мне особенно запомнилось. Это было летом 45-го или 46-го года. Поездом я доехала до г. Серова, оттуда узкоколейкой до Сысерти. Там мне сказали, что я должна консультировать в особо опасном лагере, где сидят власовцы. Поэтому этот лагерь расположен в тайге так, что попасть туда можно только на лошади, которая будет идти по пузо в воде, или на вертолете. Лагерь со всех сторон окружен болотами, чтобы сбежать оттуда было невозможно. Я выбрала вертолет. На другой день утром я вылетела вместе с пилотами. Летели мы очень низко, под нами расстилалось зеленое море тайги, казалось, еще немного, и мы коснемся верхушек деревьев, и вдруг громадная просека и какие-то непонятные не то доски, не то остатки каких-то строений, я с вопросом обратилась к летчику, и он мне объяснил, что в годы раскулачивания сюда с Украины привезли несколько семей «кулаков» с кое-каким скарбом, высадили здесь в тайгу и оставили на произвол судьбы. Старики и малые дети вымерли, остальные благодаря своему трудолюбию выжили, а сейчас разъехались. Меня это так поразило, что эта просека и сейчас стоит перед глазами. Это со слов летчика, насколько это соответствует действительности, не знаю, но в свете современных данных о периоде раскулачивания — соответствует. Вскоре мы приземлились. Меня встретили и сразу приставили двух крепких молодцев, которые не отходили от меня за все время моего пребывания в лагере и далее, во время моей непосредственной врачебной работы. Больные, как мне показалось, были не такие истощенные, как в Тагиле. Но из-за двух охранников из больницы я не выходила и лагеря как такового не видела. Меня ли они охраняли от зеков, или заключенных от меня? Через несколько часов мы улетели, и на другой день я уехала в Тагил. Вспоминается мне одно посещение лагеря в г. Кушва. Пересмотрев много больных в лагере, я вынуждена была там остаться ночевать, чтобы на следующий день уехать в Тагил. При лагерной больнице для ночевки мне предоставили физкабинет. Вечером зашел заключенный, высокий, красивый мужчина, интеллигентного вида, принес постельные принадлежности, скромный ужин и молча удалился. Я приняла его за санитара больницы с 58-й статей. Разговаривать было рискованно. Затем его почему-то перевели в Тагильский лагерь, видела мельком. И вот он освобождается. Мы знакомимся. Фамилия его Лещенко Виктор Данилович, по специальности до лагеря ветеринарный врач. Судьба его такова: жил на Украине, женат, имеет двоих детей. В первые же дни войны призван в армию. Вскоре попал в окружение и плен. По окончании войны, когда многие пленные были отпущены, он вернулся домой и из немецкого лагеря попал в советский лагерь со знаменитой 58-й ст. уже за то, что был в плену у немцев. После отбытия 10-летнего срока наказания вернуться в семью на Украину он не смог. Это грозило неприятностями его семье, жить было негде, на работу не брали, все-таки 58-я ст[атья]! Человек повис в воздухе. И только благодаря смелости гл. врача психоневрологического диспансера Лебедевой Анастасии Сергеевны (жены Рунга В. Э.) он был принят на работу врачом лаборатории и там же устроен с жильем. Время шло, связь с семьей на Украине оборвалась. Он женился вторично на враче. Его давно нет в живых. Его жена В. Л. Дмитрук, дети и внуки живы по сей день. Это пример того, как Родина-Мать встречает своих сыновей. Это — не единственный случай.

В первые послевоенные годы, кажется в 1946 г., лагерь на Красном Камне расформировали. Там остались одни женщины. Меня перевели в мужской лагерь. Наша больница считалась областной, больные поступали со всей области. Там я также заведовала психиатрическим и неврологическим отделениями…

В первые послевоенные годы работать, с одной стороны, стало легче, а с другой — тяжелее. Кормить стали лучше, смертность резко снизилась, и нам, врачам, приходилось заниматься уже непосредственно своей врачебной работой, а не разглядыванием чужих ягодиц. Меньше чувствовался и какой-то гнет над тобой. Многие работали в мастерских самого лагеря, появились школы, где при желании можно было учиться, кружки самодеятельности, и были талантливые выступления на лагерной сцене. Но уменьшилось число политических заключенных, большинство отправилось «на тот свет». Некоторые освободились, поступление новых партий стало заметно меньше...

Состав заключенных составлял пеструю смесь из уголовников и политических «преступников» с 58-й статьей, преимущественно интеллигентов. Правда, среди женщин была еще одна статья, которая именовалась: «по делу мужа». Это бедные жены, которые без суда и следствия брошены в лагерь только потому, что муж — «враг народа»…

Наступили времена хрущевской оттепели. Было отменено «крепостное право», муж Зоммер В. Р. из русских немцев ночевал уже дома, и я стала думать о переходе на другую работу…

И закончился мой период жизни, связанный с работой в лагере.



[*]Иванова О.В. (по первому мужу Михельсон) — жена трудмобилизованного немца Зоммера В.Р. Публикуется в сокращенном виде.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру