Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫФОТОГАЛЕРЕЯПОИСК ПО БАЗЕДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Д. Г. Вейде

Исповедь трудармейца[*]

…20 мая 1941 года мы закончили школу ФЗО в городе Энгельсе по специальности каменщики и были распределены на стройки промышленных объектов в город Нижний Тагил. В нашей группе учились ребята в основном с 1924 по 1926 годы рождения. Все по национальности немцы, из неполноценных семей. У многих не было родителей, у некоторых были только матери или больные родители.

Окончив ФЗО, мы стали ждать представителя с Урала. О Нижнем Тагиле мы знали только то, что там начинается крупное промышленное строительство.

Но представитель с Урала опоздал ровно на месяц. Приехал он за нами 20 июня 1941 года. Был объявлен сбор. Отправились в Энгельс на переправу. Посадили нас на пароход — и поплыли в Саратов. Одеты были в то, что нам выдавали в ФЗО: рубашка, брюки, ботинки, фуражка, никаких других вещей у нас с собой не было. Было лето, тепло. Прибыв в Саратов, нас пересадили на пароход, и мы поплыли в г. Куйбышев. На вторые сутки нашего путешествия, не доходя до Куйбышева, пароход остановился и бросил якорь в середине Волги. Это было 22 июня 1941 года. Нам объявили о начале войны. Тут же появился человек в военной форме и собрал всех нас на верхней палубе. Было велено забирать свои вещи и высаживаться на берег. Здесь на берегу погрузили на три подводы, запряженные ишаками, и привезли нас на железнодорожный вокзал г. Куйбышева. Поезд был только в 6 часов вечера, поэтому нам выдали по 7 рублей 50 копеек на человека и разрешили до отправления погулять по городу. Естественно, что мы все бросились покупать мороженое и другие сладости, потому что все мы были еще пацанами по 15-16 лет. На вокзале было много военных и гражданских лиц. Мужчины в белых брюках, девушки в нарядных расшитых юбках. Оказалось — это были латыши, литовцы, эстонцы. Их уже успели выселить с родных мест. Кто был не согласен с выселением, тех отправили или в тюрьму, или в Сибирь. В то время разговор был коротким. В 6 часов вечера нас погрузили в вагоны, и 26 июня 1941 года поезд прибыл в Нижний Тагил. Высадили нас на Красном Бору у завода № 56. Стояла мерзкая погода. Шел дождь, и кругом было очень грязно. Нас построили в колонну по 2 человека, и мы по дощатому настилу отправились на завод. Оступиться нельзя было — сразу по колено увязнешь в грязь. Нас было 86 человек. Для жилья были приготовлены палатки. Нам выдали по 15 рублей на 2 дня каждому и велели ждать дальнейших распоряжений. Прошло два дня, а за нами никто не приходил. Тогда мы решили отправиться на завод к начальству. Но охрана нас не пустила. Потом мы выбрали двух человек, которые были постарше и хоть немного знали русский язык.

Директор обещал ночью переговорить с Москвой, чтобы решить нашу дальнейшую судьбу. Но Москва ничего не решила, и мы продолжали жить в палатках, ничего не делая. Через каждые два дня нам выдавали по 15 рублей. Нас предупредили, чтобы мы никуда не ходили, что это военная зона и кругом колючая проволока. Через неделю Москва категорически запретила принимать нас на работу и приказала уволить всех немцев, которые там уже работали. Директор хватился и говорит: «Что я теперь буду делать, у меня все лучшие специалисты — немцы». Что делать? Бежать некуда. Кругом болото и колючая проволока. Потом появляется представитель и объявляет, что требуется 20 человек на Зайгору. Никто и знать не знал, что такое Зайгора. Нашлись ребята добровольцы, которые пригласили и меня с собой. Хоть я и был меньше всех ростом, но зато немного знал русский, который я выучил благодаря тому, что в Саратове жила моя тетя, и я ее частенько навещал.

На трамвае доехали до центра города, а оттуда пешком дошли до Зайгоры. Шли опять под проливным дождем и насквозь промокли. Дорога показалась такой длинной. На Зайгоре нас завели в деревянную будку. Из мебели там было несколько деревянных лавок, из инструментов - ломы, кайло, кувалды да клинья. «Вот, — говорят, — переночуете здесь, а утром пойдем на работу». На второй день мы узнали, какая нам предстояла работа. Оказывается, нас привели сюда, чтобы мы разбивали камни. А часто камни попадались больше, чем мы были ростом. Худо-бедно, но день мы отрабатывали. Вечером, когда стемнело, возле нашей будки собралась местная шпана. Они узнали, что мы немцы, и решили нас выжить отсюда. Камнями разбили все окна, выломали двери, но мы изнутри отбивались лопатами и ломами. Утром мы решили уйти отсюда, но не знали, как это сделать. Помог нам местный сторож. В 7 часов утра он привел нас к Горсовету и рассказал обо всем случившемся. Нас отправили обратно на 56-й завод. В этот же день появился новый представитель, и нас перевели работать на Вагонку. Встретили здесь нас также недружелюбно. Первое, что услышали: «Эй вы, немецкое отродье, разбирайте лопаты, ломы — и на работу!» Нас заставили рыть траншеи. А грунт попадался — сплошная скала. Возмущенные таким отношением к нам, мы побросали инструменты и отправились обратно на Северный поселок. Здесь администрация завода объявила, что нас решили отправить обратно домой, к себе на родину. Подали длинный деревянный автобус «АМО» и привезли с вещами на железнодорожный вокзал. Выдали каждому по 15 рублей и велели ждать. Проходит день, второй, третий — никого нет. К концу третьего дня к нам подошел мужчина в осеннем пальто и стал нас расспрашивать: кто мы такие и откуда. Он оказался представителем ведомства «Трудовые резервы» и по нашей одежке признал в нас «своих». Когда мы ему объяснили всю ситуацию, он сказал: «Ждите меня здесь, я скоро вернусь». Прошло немного времени, и нам подали два автобуса и увезли обратно на 56-й завод. Палатки наши были уже заселены другими, и между нами началась драка. Каждый боролся за свою койку. Ночь мы провели под дождем и холодным ветром, а утром нас повезли в поселок ТЭЦ и разместили в бараках. Здесь стояли новые койки, был свой магазин. Для нас это показалось раем. Многие из ребят не вытерпели эти бесконечные мотания с места на место и просто начали разбегаться. А бежать-то особенно было некуда. Большинство из них были пойманы. Кого вернули на работу, остальных в тюрьмы и лагеря.

Если с жильем дело наладилось, то работа нас никак не устраивала. Нас снова отправили рыть траншеи туда, где сейчас находится завод пластмасс. На второй день мы отказались идти туда работать. Стали требовать, чтобы нам предоставили работу по специальности. «Мы каменщики, а не землекопы», — говорили мы. Нас обещали устроить по специальности. Пришли два представителя и сказали, чтобы все, кто окончил ФЗО, брали с собой паспорта и аттестаты. Сказали, что будут устраивать нас на работу. Привели нас в отдел кадров на Вагонке. Стали вызывать по пять человек и распределять по цехам. Кого в УКС, кого в погрузочное бюро, а кого снова землю копать. Я попал в мартен. Начальник посмотрел на мой маленький рост и сказал: «Мне нужны люди — кирпичи таскать, а не мальчик печенье перебирать».

А поселили нас на Вагонке в новые рубленые дома за улицей Сталина (ныне проспект Вагоностроителей — А.Ц.). Дома были благоустроенные с водой и туалетом. Не было только ванной. Так что жить можно было. Война набирала обороты. С Запада с каждым днем прибывали эвакуированные. Однажды, было это уже в конце сентября, прогуливаясь с ребятами, мы услышали немецкое пение и увидели большое скопление военных на площади. Это были солдаты и офицеры немецкой национальности, которые служили в Красной Армии и были по приказу Сталина отозваны с фронта. Больше мы их не видели. Правда, с некоторыми из них мы встретились уже в стройотряде, на Кирпичном. Из дома стали приходить печальные вести. Родные писали, что всех немцев выселяют в Сибирь и Казахстан. Боясь потерять родственников, многие из ребят снова решились на побег. Мне бежать было некуда. Родителей у меня не было, и дома никто не ждал.

Рабочим стали выдавать купоны на 30 дней. По каждому купону можно было в сутки получить один килограмм хлеба. Мне начальник цеха талонов не дал, сказав, что я еще маленький.

Некоторым ребятам повезло тем, что у них в паспорте не стоял штамп о том, что они приняты на работу. Воспользовавшись этим, они уехали из Тагила. Но дальнейшая судьба многих из них неизвестна.

Я опять пошел в контору требовать, чтобы мне тоже выдали хлебную карточку. Не умирать же мне было с голоду.

Тут ко мне подошел мужчина и говорит: «Я сейчас переговорю с начальством, а ты на любую работу соглашайся». Вызвали меня, и начальник задал вопрос: «Что ты умеешь делать?» Я ему ответил, что я каменщик, а вообще все могу делать. «Ладно, — говорит, — я беру тебя на работу, иди получай спецовку». Пошел получать спецовку. Но все оказалось настолько велико, что пиджак мог служить мне халатом, потому что доставал до пола. А штанины у брюк пришлось ушить и сделать тройные складки. На второй день я пришел на работу. Всех распределили по участкам, а я опять остался один. Тут подходит ко мне главный инженер по строительству УВЗ Д.П. Никитин и спрашивает: «Сынок, что ты умеешь делать?». Я ему ответил, что умею делать любую кладку, я учился на каменщика. Он обращается к рядом стоящей женщине и говорит: «Анна, будешь ему подавать раствор, а он будет делать кладку». Плотники сделали лестницу, и я начал работать. А инженер ходил и смотрел, как я работаю. Потом подошел и похлопал меня по плечу: «Молодец!». Так я проработал недели две на кладке печей. Потом решили создать бригаду сварщиков. Печи часто прогорали, а ждать было некогда, стране нужны были танки. Тут подходит ко мне Володя Кусков с Гальянки и говорит: «Ты маленький, я маленький, давай вместе работать». Так я оказался в бригаде сварщиков. Дали нам аванс по 90 рублей, и жить стало веселей. В столовой можно было купить каши перловой на растительном масле, котлеты, гороховый суп. Все это можно было купить без карточек.

Но вскоре объявляют, что Вагонка переходит на военное положение, и все лица немецкой национальности, заключенные и другие неблагонадежные должны быть убраны с завода.

Возвращаясь с работы вечером, а работали мы с 8 утра до 8 вечера, я встретил коменданта. И она спросила: «Ты где работаешь?» Я ответил, что в цехе 563 (мартеновский цех). «Давай сюда паспорт». Отдал паспорт «Сдай карточку и постельное белье.» Сдал. Вернулись с работы остальные ребята, и нас, 14 человек, в сопровождении двух милиционеров отвезли на вокзал для отправки на север. Но поезд уже ушел, и нам всем приказали никуда не отлучаться и ждать дальнейших распоряжений. Один милиционер уехал, другой остался с нами. Есть нечего. Хлебные карточки у нас отобрали. Тогда ребята узнали, что на вокзале есть военный комендант, который выписывает хлебные карточки, и стали наседать на милиционера, чтоб он добился для нас хлебного пайка. Получив карточки, мы отправились в магазин ТПО, что находился рядом, на том месте, где сейчас бытовой комбинат «Эра», где и отоварились.

На другой день нас отправили поездом до Верхотурья. Прибыли на станцию ночью. Нас встретил милиционер-хохол со словами: «Где тут нимци?» Построили нас и отправили пешком до Верхотурья. От станции до города 9 км. На улице мороз, а мы одеты по легкому: тоненькие брюки ФЗО, бушлат да фуражка. На ногах парусиновые ботинки. Здесь нам объявили, что мы будем работать на заводе «Пролетарий». Утром нас повели обратно на станцию. А завод располагался буквально в 1,5 км от станции. Здесь нас встретил добродушный старичок с покладистой бородой, тоже с Украины. Посмотрев, во что мы одеты, он спрашивает: «А багаж-то у вас большой, у меня коняка слабенький». А у нас у каждого только маленькая котомка. Тогда он сказал, что в сани садиться можно только под гору, а в гору надо бежать пешком. Это он сделал, чтобы мы не замерзли. Сам он был одет в тулуп и валенки.

Привезли нас на место и разместили в пустом помещении. Вскоре притащили старый стол. Дед приказал своей бабке накормить нас. Она притащила большой котел с вареной картошкой. Тут мы впервые за все эти дни поели горячего и согрелись. Мы поблагодарили деда Митрофана, так его звали, и его бабку за приют и угощения.

Утром нам предложили перебраться на завод, где нам предоставили помещение рядом с проходной. Притащили железные койки. Нас было 14 человек, а коек вошло только 13. Правда, оставался свободным небольшой угол, куда могла поместиться только маленькая детская кроватка. Мы ее притащили, поставили. Это и стало моим местом для отдыха, как самого маленького.

Распределили нас на работу. Саша Шварц и Саша Шмидт попали на пилораму, другие — на штабелевку, сортировку и погрузку. Особенно тяжело приходилось тем ребятам, которые работали на сортировке и укладке. Брус пилили 100х100 см и во всю длину хлыста. Таскали его на плечах. Особенно тяжелыми были брусья и доски из лиственницы. Я работал в деревообрабатывающем цехе, сколачивал ящики под снаряды. Там мы проработали всю зиму.

2 марта 1942 года нам сообщили, чтобы мы через 2 часа были в Верхотурье, нас вызывали в райвоенкомат. Здесь отобрали у нас хлебные карточки и отправили в Новую Лялю на лесовоз. Здесь работа была тоже очень тяжелой. Приходилось катать огромные бревна в несколько обхватов.

Через неделю новая команда: «Срочно грузиться в вагоны». В пути мы были около двух суток, и привезли нас на станцию Сан-Донато. Ночью раскрылись двери вагона и нам объявили: «Допризывники, забирайте вещи и выходите строиться». Собралось нас человек 20, все немцы. Построили нас и ночью провели пешком на Ломоносова, 59. Здесь нас разместили в двух камерах нижнего этажа, и как только мы вошли, железные двери захлопнулись. Так мы «добровольно» оказались за решеткой. В камерах было тесно, но зато хоть тепло. Хлеб у нас еще был, а вот запить было нечем. Мы стали стучать в двери и просить, чтобы нам дали воды. Но в ответ услышали грубую брань: «Фашисты, сидите и не рыпайтесь». На другой день нас всех построили и через весь город пешком повели на кирпичный завод. Мы были молоды, шли, разговаривали, шутили и смеялись. А конвоир говорит: «Через три дня плакать будете».

Подвели нас к зоне и стали пофамильно вызывать и передавать представителям лагеря. Так, без суда и следствия мы оказались за колючей проволокой в печально-известном отряде 18-74 Тагиллага НКВД.

Видя наше замешательство, надзиратель крикнул на нас, чтоб мы поднялись по лестнице, тянущейся в виде рабочего трапа наверх. Когда поднялись, то увидели наспех сколоченные из досок трехэтажные нары прямо над работающей печью для обжига кирпичей. Нам приказали занимать свободные места. Здесь же всех раздели, осмотрели, взяли отпечатки пальцев. Каждого из нас заставили подписать бумагу, что мы осуждены на 20 лет каторжных работ.

Было это 10 марта 1942 года. Никто ничего никому не объяснил, за что, по какому праву, и на каком основании.

На другой день нас повели на работу. Мы должны были строить сушилки, так как кирпич был, но сырой, а ждать, когда станет тепло, некогда. Стране нужен был кирпич. Опять копали траншеи. Земля была мерзлая, одежда уже рваная, еда плохая. Днем приносили бачок на 50 человек, в котором была баланда-выварка или суп гороховый да кусочек селедки. Причем от селедки только голова или хвост. Оказалось, что среди наших же немцев было двое братьев по фамилии Кинас, которые разносили пищу. Но вначале они отрезали себе хлеба столько, сколько нужно, а ту же селедку прятали у себя в чемоданах.

Раз мы норму не выполняли, нам давали хлеба только 350 г в день. Началось недовольство. А бригадиром был Кин, родом с Украины, неплохо говорящий по-русски. Он стал их выгораживать, мол, это в конторе все напутали и не те проценты поставили. Оказалось, он был с ними заодно.

Однажды я стою в котловане и вычерпываю воду. Подходит ко мне мужчина в темно-синем драповом пальто, поздоровался и говорит: «Ребята, я ищу каменщиков, которые в г. Энгельсе закончили школу ФЗО».

Я ему отвечаю, что я каменщик и что есть еще ребята. «Как вы оказались здесь? Нужно строить фундаменты, некому делать кладку, а вы здесь в земле роетесь?» Он спрашивает: «Почему так плохо одет?» Я ему говорю: «Дяденька, вы посмотрите, как мы живем». Он поднялся над печью, где мы жили, и ужаснулся. Часто бывало, утром забегает охранник, видит, кто-то лежит на нарах, и орет: «Что, скотина, на работу не встаешь?» Хватает за ноги, сдергивает с нар, а он мертвый. И так каждое утро.

Прорабом у нас был Клейн Карл Карлович, и этот представитель спрашивает у него: «Почему они так мало хлеба получают?» «Да вот, - говорит, — они слабенькие, а работа тяжелая, и поэтому ими норма не выполняется». «Ладно, — говорит, — с сегодняшнего дня они будут получать самую большую пайку — 1 кг 100 гр. в день и густую баланду». Было нас 38 человек каменщиков, все из Энгельса, окончившие ФЗО. Надо сказать, что некоторые из наших ребят: Андрей Клинг, Федя Райн, Артур Цайлер, до этого работали на торфянике за Вагонкой. Бригадиром тогда выбрали Сашу Шмидта, до 1941 года он учился в Марксштадте и умел неплохо писать по-русски. Так мы стали работать на кладке, а кирпичи и раствор нам подносили молодые крепкие ребята из тех военных, которых мы встречали на Вагонке. Когда закончили сушило, надо было запускать печь. А ведь над печью находились наши нары. Пришлось нас переселить в бараки, а нары разломать.

Однажды я сильно заболел. Старый Кин поднимает меня на работу. Я ему отвечаю, что заболел и работать не смогу. «Тогда, — говорит, — иди в больницу». Больница находилась здесь же, в деревянном доме возле пожарки. Врачом была женщина. Я зашел, поздоровался, а она мне сразу: «Что, немчонок, работать не хочешь? Раздевайся». Она меня послушала и говорит: «Одевайся и иди на работу, симулянт». Я вышел и в коридоре упал без сознания. Очнулся уже в другом бараке. Возле меня лежала корочка засохшего хлеба и маленький кусочек сахара. Я стал потихоньку жевать этот сухарик. Со временем ко мне вернулись силы, и я снова пошел на работу.

Когда закончили строительство сушила, стали класть печку для выпечки хлеба. Так у нас в зоне появилась своя пекарня, где стали выпекать свой хлеб карусельным способом. Однако людям в лагере жить стало не легче. Истощенные до крайности от голода и непосильного труда трудармейцы умирали ежедневно. Многих отправляли в другие лагеря и тюрьмы. Так, нашему бывшему прорабу Карлу Карловичу Клейну дали 10 лет только за то, что вечером они в бараке пели немецкую песню «Heimat».

Однажды, когда мы вернулись с работы, нас встретил новый представитель с огнеупорного производства. Он сказал, что ему требуются 20 человек каменщиков. Наш бригадир Александр Шмидт отобрал 20 человек. Ребята в основном нашего района. На машинах нас привезли на огнеупорный завод. Там в это время строилась 36-я камерная гофманская печь. Встретил нас старый еврей по фамилии Гинзбург. Ну, думаем, «везет», начальником стройотряда 18-74 тоже был Гинзбург. Но оказалось, что этот настроен к нам довольно доброжелательно. Он нам и говорит: «У меня в лагере 11 тысяч заключенных, а вы, специалисты, хорошо показали себя на кирпичном заводе, и Москва разрешила взять вас на свой баланс. Я беру вас к себе на работу. Будете жить в отдельном бараке и получать хороший паек. Кормить вас будет моя жена, она работает поваром».



[*]Впервые опубликовано: Тагилцайтунг №№ 3 (15) - 5 (17). 2000. Подготовлено к публикации А. Я. Цейзером.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру